Ирвин шоу растревоженный эфир читать онлайн бесплатно. Текст книги "Растревоженный эфир"

Текст книги "Растревоженный эфир". Ирвин шоу растревоженный эфир читать онлайн бесплатно


Ирвин Шоу - Растревоженный эфир » MYBRARY: Электронная библиотека деловой и учебной литературы. Читаем онлайн.

Тут можно читать бесплатно Ирвин Шоу - Растревоженный эфир. Жанр: Современная проза издательство -, год 2004. Так же Вы можете читать полную версию (весь текст) онлайн без регистрации и SMS на сайте mybrary.ru (mybrary) или прочесть краткое содержание, предисловие (аннотацию), описание и ознакомиться с отзывами (комментариями) о произведении.

Название:

Растревоженный эфир

Издательство:

-

Дата добавления:

9 декабрь 2018

Количество просмотров:

11

Читать онлайн

Ирвин Шоу - Растревоженный эфир краткое содержание

Ирвин Шоу - Растревоженный эфир - описание и краткое содержание, автор Ирвин Шоу, читайте бесплатно онлайн на сайте электронной библиотеки Mybrary.Ru

Эфир растревожен… В его волны вливается слишком многое — боль, цинизм, измена идеалам. Таковы люди, диктующие миру моду, стиль, образ жизни.Но рабочий день завершается — и короли масс-медиа идут домой.В пустоту. В усталость. В семьи, превратившиеся в унылое партнерство по жизни, и романы, обреченные на разрыв.Это — бизнес. Это — жизнь.

Растревоженный эфир читать онлайн бесплатно

Растревоженный эфир - читать книгу онлайн бесплатно, автор Ирвин Шоу

mybrary.ru

Читать онлайн книгу Растревоженный эфир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц)

Назад к карточке книги

Ирвин ШоуРастревоженный эфир

Глава 1

Посвящается Мартину

На обшитой звукопоглощающим материалом стене висели часы, длинная стрелка которых, отсчитывая минуты вечера четверга, приближалась к нижней точке. До половины десятого оставалось всего ничего. Негр в кашемировом пиджаке и со шрамами на щеке всматривался сквозь очки в листки с текстом, зажатые в его руках, проговаривая ремарку, на репетиции показавшуюся всем присутствующим очень забавной. Пятнадцать миллионов слушателей смеялись. Должны были смеяться. Или не смеяться. Но последствия их реакции могли сказаться лишь позже, при заключении очередного контракта.

У пульта Клемент Арчер, отделенный от студии звуконепроницаемым стеклом, помахал рукой, показывая, что они не укладываются в отведенное время. И тут же Виктор Эррес, стоявший рядом с негром, заговорил чуть быстрее, чем обычно, сокращая паузы. Потерянные секунды удалось отыграть.

Убедившись, что этот четверг остался на ними, Арчер откинулся на спинку стула, всматриваясь в актеров, находившихся по другую сторону стекла. Сладкоречивые рыбки в чистеньком аквариуме, они то подплывали к кормушкам-микрофонам, то уплывали от них, и их голоса и звуки музыкальных инструментов из другой комнаты аккуратненько смешивались звукоинженером, который сидел в наушниках за пультом рядом с Арчером.

Музыка набирала мощь, и дирижер выделял трубача гораздо больше, чем хотелось бы Покорны, автору этой композиции. Арчер не сомневался, что Покорны, который устроился на краешке стула за его спиной, сейчас недовольно морщится. Арчер повернулся. Покорны морщился. Он никогда ничего не скрывал. Толстые обвисшие щеки, маленькие бесцветные глазки за стеклами очков, розовый ротик бантиком мгновенно отражали любую мысль, мелькавшую в голове композитора. Вот и сейчас красноречивой мимикой он стремился сообщить всему миру, что не несет никакой ответственности за те звуки, которые этот мясник-дирижер вытягивает из своего оркестра, что американцы играют слишком громко, он об этом предупреждал, боролся изо всех сил, но, как обычно, потерпел поражение, потому что он иностранец.

Арчер улыбнулся и вновь посмотрел на актеров. Музыка ему нравилась. Он потер лысину. Волос Арчер лишился к двадцати пяти годам, но в процессе приобрел вредную привычку хвататься за макушку несколько раз в час, словно стараясь убедить себя в том, что плохие новости – явь, а не плод его воображения. С той поры минуло аж двадцать лет, никаких подтверждений больше не требовалось, но маковку он тер по-прежнему.

Музыка смолкла, завершающая сцена плавно катилась к последней фразе. По другую сторону студии, в галерее, отделенной от нее еще одним звуконепроницаемым стеклом, сидели О'Нил, представитель агентства, продюсировавшего программу, и спонсор. На лице спонсора отражались не радость, не тревога, а чувство собственного достоинства. «Будем считать, что он всем доволен», – подумал Арчер и вслушался в длинный диалог Эрреса.

Сцена закончилась, грянула музыка. Покорны вновь скорчил гримасу, но уже не столь выразительную. Диктор хорошо поставленным голосом отрекламировал продукт. Чувство собственного достоинства не покидало спонсора ни на секунду. Прогремел и стих последний музыкальный аккорд. Инженер отключил звук. На несколько секунд в студии повисла благословенная тишина. Арчер моргнул и поднялся. В студии актеры оторвались от микрофонов и заговорили. Арчер похлопал звукоинженера по плечу.

– Ты молодец, Джонни. Никогда в жизни не видел столь артистичного звукоинженера. Такие элегантные движения левой руки, такая власть над музыкантами, такой контроль над представителями Американской федерации актеров радио.1   Американская федерация актеров радио и телевидения (поначалу только радио) – профсоюз, основанный в 1937 году и объединяющий актеров, певцов, дикторов и специалистов некоторых технических специальностей, обеспечивающих радио– и телетрансляции. – Здесь и далее примеч. пер.

[Закрыть]

Бревер, звукоинженер, заулыбался.

Эррес поднял голову, посмотрел в пультовую, нашел взглядом Арчера и приглашающе вскинул руку, словно держал в ней стакан.

– Характерный актерский жест. – Арчер кивнул Эрресу. – Как по-твоему, Джонни, что у него в стакане – пиво или бурбон?

Он двинулся к выходу мимо Барбанте, который все еще сидел на стуле, постукивая сигаретой по тяжелому золотому портсигару. Барбанте писал сценарий программы, и обычно в такие моменты лицо его становилось иронически-воинственным. Невысокого роста, широкоплечий, черноволосый, он одевался как дипломат и всегда благоухал дорогой туалетной водой. После передачи Арчер не любил общаться с Барбанте.

– А сценарий очень даже ничего. – Арчер чуть поморщился – не нравился ему запах туалетной воды. – Ты со мной согласен, Дом?

– Я-то думал, что сценарий превосходный. Иначе и не скажешь. Сэр Артур Уинг Пинеро2   Пинеро, Артур Уинг (1855–1934) – английский драматург.

[Закрыть] дважды перевернулся в могиле от зависти.

– Сообщение для всего творческого коллектива. – Арчер смотрел на Барбанте, которого, мягко говоря, недолюбливал. – С этой самой минуты критика сценариев оплачивается из гонорара автора.

– Ты меня спросил, амиго, – Барбанте широко улыбнулся, – я тебе ответил. Со следующей недели могу попросить прибавки.

– Мистер Арчер, мистер Арчер, – подал голос Покорны, который, стоя за спиной режиссера, надевал длинное пальто.

Арчер уловил в его тоне жалобные нотки и тяжело вздохнул, поворачиваясь к композитору.

Покорны уже обмотал шею шерстяным шарфом. Рыжеватый твидовый костюм был ему велик, брюки волочились по земле. На розовом пальто, там, где оно облегало животик Покорны, темнели жирные пятна. Длинные редкие седые волосы свисали из-под широких полей черной велюровой шляпы. Покорны выглядел как кавалер, отвергнутый слабоумной гувернанткой, дядя которой играл в военном оркестре. Композитор подошел к Арчеру и схватил его за руку.

– Мистер Арчер, при всем моем уважении к вам я считаю необходимым отметить оскорбительное поведение дирижера. – Говорил он с певучим венским акцентом, никогда не моргал, и у Арчера создавалось впечатление, что композитору, когда он вел речь о своей музыке, хотелось сесть к собеседнику на колени.

– А мне показалось, что с музыкальным сопровождением у нас полный порядок, Манфред. – Из вежливости Арчер назвал Покорны полным именем, зная, что привычного уменьшительного Мэнни тот терпеть не может.

– Возможно, не мое дело затрагивать эту тему, – еще крепче вцепился в рукав Арчера Покорны, – но я чувствую, что мой долг сказать вам: каждая нота сыграна на сто процентов фальшиво. – Влажные губы Покорны задрожали. – Я просто хочу, чтобы вы знали мое мнение. Дирижер отказывается говорить со мной, вот я и ставлю вас в известность о том, что переходы должны быть резкими, острыми, как грани бриллиантов. Мы же имеем поток сентиментальности, Ниагару взбитых сливок, Рейн патоки.

Арчер улыбнулся и осторожно высвободил рукав.

– Я знаю, Манфред. Вы правы. На следующей неделе я приму меры. Положитесь на меня.

Арчер вышел из пультовой и спустился в студию. Барбанте последовал за ним, перебросив через руку черное пальто из мягкой ткани, и направился к мисс Уилсон, самой симпатичной из артисток, занятых в программе. Та разговаривала в углу с другой актрисой, исполнявшей характерную роль, и делала вид, что совсем не ждет Барбанте. Роста в нем от горшка два вершка, физиономия – смотреть не на что, кто бы мог подумать, что такие вот красотки будут ждать Барбанте, этого надушенного холостяка, с завистью подумал Арчер. Должно быть, есть в этим коротышке особенные качества, оценить которые могут только женщины. Причем с любого расстояния, вплоть до мили. А в условиях плохой видимости – по приборам. Арчер увидел, как на губах девушки расцвела нервная улыбка, свидетельствующая о том, что она готова сдаться на милость победителя, и отвернулся, недовольно хмурясь.

Но к нему уже спешила Элис Уэллер, и суровые морщины на лице Арчера тут же разгладились. Элис все старались гладить по шерстке, ведь жизнь у нее вообще складывалась неудачно, а в последние два года она катастрофически старилась.

– Как я сегодня? – спросила Элис, близоруко щурясь. Она уже надела свою ужасную шляпку, которая сидела у нее на голове, как хлебница. – Во второй сцене я все сделала, как ты и хотел? – низким молящим голосом спросила она.

– Сегодня ты была неподражаема, – ответил Арчер. – Как всегда.

– Спасибо. – Элис покраснела от удовольствия, а ее пальцы забегали по сумочке. – Очень приятно слышать от тебя такие слова. – Стараясь изгнать мольбу из голоса, Элис добавила: – Может так случиться, что я понадоблюсь тебе на следующей неделе, Клемент?

– Конечно! – воскликнул Арчер. – Я в этом почти уверен. Я тебе позвоню. Надеюсь, сходим куда-нибудь на ленч.

– Вот было бы здорово, – живо откликнулась Элис. – С нетерпением буду ждать…

Арчер наклонился и поцеловал ее в щеку.

– До свидания, дорогая. – Отходя, он заметил, что Элис вновь покраснела.

– Азартные игры… – говорил Эррес, когда Арчер подходил к нему. – Азартные игры – проклятие человека труда. – Он и Стенли Атлас играли в «орла и решку». – Одну минуту, Клемент. Должен же я его обчистить.

– Стенли, – повернулся Арчер к актеру-негру, который полез в карман за новыми монетами, – сегодня ты опять затягивал.

– Правда? – Стенли достал два четвертака.

– Ты знаешь, что затягивал. – В голосе Арчера слышались нотки раздражения. – Ты бы попытался рассмешить и смерть.

Атлас улыбнулся. Когда он улыбался, двойной шрам на щеке начинал напоминать кавычки. Лицо у Атласа было очень спокойное, и едва ли кто мог подумать, что он когда-то бывал в местах, где в драке люди пускают в ход бритву. Модная одежда, литературная речь… лишь легкий акцент указывал на то, что детство его прошло в Тампе.

– Мои слушатели ждут от меня этого, Клем. – Атлас подкинул два четвертака. – Голос черного, ленивого Юга. Реки, неторопливо несущие свои воды, ивы на берегах, мулы на пыльных дорогах…

– Когда ты в последний раз видел мула? – спросил Арчер. Атлас снова улыбнулся.

– В двадцать девятом году. В кино.

– Тем не менее, – Арчера раздражало это умиротворенное черное лицо над белым воротничком, – отныне я прошу тебя прибавить скорости, говорить быстрее.

– Да, босс, – кивнул Атлас, – конечно, босс, будет исполнено, босс. – Он повернулся к Эрресу и через несколько мгновений остался без двух четвертаков.

В студию, застегивая пуговицы пальто, вошел О'Нил. Пальто это, отороченное норкой, ему подарила актриса-жена, купающаяся в деньгах. Иногда он надевал и котелок. Арчера восхищала смелость О'Нила, появляющегося на людях в пальто, отороченном норкой, да еще и в котелке. В данный момент О'Нил придал своему лицу очень серьезное выражение, которое шло ему, как бородка – олдермену.

– Ага, – улыбнулся Эррес, – отороченный норкой О'Нил.

– Привет, Вик, – поздоровался О'Нил. – Стенли, Клемент. Хорошее шоу. Спонсор доволен.

– Сегодня мы умрем счастливыми, – заверил его Арчер.

– Клемент и я собираемся выпить с моей женой, – сказал Эррес. – Составишь нам компанию?

– Спасибо, – ответил О'Нил. – Не могу. У меня дела. – Он посмотрел на Арчера. – Клем, можно тебя на минутку?

– Через минутку вернусь, – пообещал Арчер Эрресу и последовал за О'Нилом в дальний угол. Студия практически опустела, лишь звукорежиссер сидел за роялем и наигрывал мелодии песен. Сейчас вот звучала «La vie en rose».3   Жизнь в розовом свете (фр.).

[Закрыть] Звукорежиссер напрочь забыл о тех звуках, за которые получал деньги: шум дождя, шаги по дорожке, усыпанной гравием, скрежет сталкивающихся автомобилей. Он переключился на мелодию песни о несуществующем теплом острове посреди южного океана. Играл он плохо, но зато с чувством, и слушатели сразу понимали, что звукорежиссера очень тянет в те далекие спокойные, меланхолические дали.

О'Нил остановился и повернулся к Арчеру.

– Послушай, Клем, – прошептал он, – один человек устраивает нашему спонсору небольшую вечеринку, и он хочет, чтобы ты пришел.

– С удовольствием. – Арчер никак не мог взять в толк, почему О'Нил потащил его в дальний угол и перешел на шепот. Сообщение на секрет явно не тянуло. – Мы только заскочим в «Луи», заберем Нэнси Эррес и приедем. Какой адрес?

О'Нил покачал головой.

– Нет, – вновь зашептал он. – Эрреса не приглашают.

– А-а… – протянул Арчер. – Ну, тогда извини.

– Спонсор хочет поговорить с тобой.

– В любое время с девяти до пяти. Спонсору скажи, что после работы со мной договариваться сложно.

– Хорошо. – Чувствовалось, что О'Нил с трудом сдерживается. – Я ему совру, что у тебя разболелась голова.

– Ложь – основа современных общественных отношений. Так что деваться нам от нее некуда, Эммет.

О'Нил ответил долгим взглядом темно-синих глаз. Взгляд был дружелюбным, хотя в нем и читалось некоторое замешательство. О'Нил чем-то напомнил Арчеру бульдога, который пытается общаться с людьми, но не знает, чем восполнить отсутствие дара речи.

– Извини, Эммет. Я обещал Вику, что поеду с ним.

– Понятное дело. – О'Нил энергично кивнул. – Не бери в голову. Сможешь заглянуть завтра в мою контору? Мне надо тебе кое-что рассказать.

Арчер вздохнул.

– Пятница у меня выходной, Эммет. Нужно ли так спешить?

– Скорее да, чем нет. Дело важное. Как насчет одиннадцати?

– В половине двенадцатого. Завтра мне захочется выспаться.

– В половине двенадцатого. – О'Нил надел шляпу. – Только не звони мне, чтобы сообщить, что не сможешь прийти.

– О'Нил, ты эксплуататор. – Во взгляде Арчера появилось любопытство. – А в чем, собственно, дело?

– Я скажу тебе завтра.

О'Нил вышел из студии, не попрощавшись ни с Эрресом, ни с Атласом.

Звукорежиссер все сидел за роялем и теперь сражался со сложной аранжировкой «Волшебного вечера». В музыке слышалась великая печаль, словно он сообщал слушателям о том, что всякий раз, когда влюблялся, ему давали от ворот поворот.

Арчер покачал головой, забыв об О'Ниле и его проблемах до завтрашнего утра. Взяв пальто и шляпу, он направился к Эрресу, который освободил карманы Атласа от мелочи и теперь читал газету.

– С делами покончено, – доложил Арчер. – Пора и развеяться.

– Хит сезона – убийство из милосердия. – Эррес кивнул на газету и надел пальто. Вдвоем они направились к двери, на прощание махнув рукой Атласу, который дожидался приятеля. – Врачи с инъекциями воздуха, мужья с мясницкими ножами, дочери с полицейскими револьверами. В эти дни милосердного насилия выше крыши. Общество открывает совершенно новый путь к святости. На суде над военными преступниками по окончании следующей войны защищать их будет общество сторонников эвтаназии.4   Эвтаназия – умерщвление безнадежно больных по гуманным соображениям.

[Закрыть] Они, конечно, скажут, что водородная бомба сброшена из жалости. Чтобы спасти население города, а то и страны от мучительной смерти от рака в частности и от тягот жизни вообще. Весомый аргумент. Кто решится вынести обвинительный приговор?

Арчер улыбнулся.

– Я знал, что кто-нибудь наконец-то докажет, сколь опасен для здоровья прямой эфир. Всем чиновникам от радио – служебная записка: «Будьте осторожны, имея дело с прямым эфиром».

Они вошли в кабину лифта, чтобы выйти из нее двадцатью этажами ниже навстречу порывам холодного ветра.

Светились витрины, тротуары приятно удивляли чистотой, мимо медленно проползали свободные такси. Арчер чувствовал, что вечер только начинается и впереди их еще ждут славные дела.

Он зашагал к Верхнему Манхэттену, Эррес пристроился рядом. Оба высокие, широкоплечие. Правда, Эррес был почти на десять лет моложе. Эхо их шагов отдавалось от стен домов. Шли они на север, навстречу ветру.

– Что с О'Нилом? – спросил Эррес. – У него было такое лицо, будто инженю укусила его за зад.

Арчер усмехнулся. С Виктором надо держать ухо востро. Он вроде бы ничего не замечает, а на самом деле от него не ускользает ни одна мелочь. Его внутренний барометр улавливает малейшие изменения эмоциональной атмосферы.

– Не знаю. Может, спонсор чихнул во время рекламной паузы. Или гардеробщица погладила норку против шерсти.

– Норка, – кивнул Эррес. – Парадная форма. Надевается на парады, на заседания военного трибунала и при демобилизации. Как по-твоему, теперь, когда О'Нил так тепло одет, он будет голосовать за республиканцев?

– Я в этом сомневаюсь, – с самым серьезным видом ответил Арчер. – Вся семья О'Нила страдает от привычной травмы – «теннисного локтя».5   Воспаление локтевого сустава, характерное для профессиональных теннисистов.

[Закрыть] Слишком долго и часто они дергали за рычаг машины для голосования, стараясь обеспечить победу демократам как минимум в двенадцати округах.

– Парень он, конечно, хороший, учитывая то, что спонсор мертвой хваткой держит его за яйца.

Арчер улыбнулся, но от слов Эрреса его покоробило. Вернувшись с войны, Вик постоянно сдабривал свою речь казарменными шуточками независимо от того, кто его слушал. Арчеру такие солености резали слух, о чем он как-то сказал Эрресу. На это тот с улыбкой ответил: «Вы должны извинить меня, профессор. С образованием у меня не очень, а мой лексикон формировался на службе родине. На войне, знаете ли, ругательства в ходу. Но я не говорю ничего такого, чего нельзя прочитать в любой хорошей библиотеке».

Эррес не грешил против истины. К тому же большинство знакомых Арчера все чаще и чаще расцвечивали свою речь теми же ругательствами, отдавая дань моде, и Арчер поневоле задумывался, а не отстает ли он от жизни, когда внутренний цензор вновь и вновь указывал на неуместность подобных выражений в цивилизованной беседе. И когда с губ Эрреса слетали такие словечки, Арчер спрашивал себя, а не свидетельствуют ли они о каком-то тайном изъяне их дружбы.

Арчер мотнул головой, злясь на себя и свои размышления. Наверное, это отголоски его учительского прошлого, неистребимого желания обучить студентов правилам хорошего тона.

– Когда я смотрел на тебя сегодня, у меня промелькнула одна мысль, – нарушил молчание Арчер.

– Озвучь ее, – попросил Эррес. – Озвучь свою единственную мысль.

– Я подумал, что ты очень хороший актер.

– Упомяни про меня в рапорте, – улыбнулся Эррес. – Когда в следующий раз пойдешь в штаб дивизии.

– Ты слишком хорош для радио.

– Измена! – Эррес придал лицу серьезный вид. – Ты кусаешь руку, которая тебя кормит.

– Тебе не приходится напрягаться, – продолжал Арчер без тени улыбки. Они проходили мимо витрины, уставленной французскими книгами с яркими, приковывающими взгляд суперобложками. Коллаборационизм, чувство вины, страдания, специально импортированные для Мэдисон-авеню, по три доллара за экземпляр. – Все тебе дается легко, ты участвуешь в скачках, где достойных соперников у тебя нет.

– Ваша правда, – склонил голову Эррес. – Мой родитель – известный жеребец из конюшен Среднего Запада. Взял множество первых мест. В забегах второго сорта.

– А тебе никогда не хотелось посмотреть, сможешь ли ты выдержать настоящую конкуренцию?

Эррес задумчиво глянул в боковую улицу.

– Нет. А тебе бы хотелось?

– Конечно. На сцене, где ты можешь раскрыться полностью. Внешность у тебя подходящая. Выглядишь ты молодо. Простое открытое лицо с легким налетом жестокости. Самое то.

Эррес хохотнул.

– Гамлет пятидесятого года.

– Когда я слушаю, как ты произносишь глупые строчки Барбанте, у меня возникает ощущение, что твой талант тратится зря. Как будто свайным копром забивают чертежные кнопки.

Эррес улыбнулся:

– А ты представь себе, как хорошо быть свайным копром, которому приходится забивать только чертежные кнопки. Он же протянет целую вечность и через сто лет после продажи будет как новенький.

– Подумай об этом, дорогой мой. Они свернули на Сорок шестую улицу.

– Не буду, дорогой мой, – ответил Эррес.

Они улыбнулись друг другу, и Эррес открыл дверь бара «Луи», пропуская Арчера вперед. Они вошли, закрывшаяся дверь отсекла холод и ветер.

Первая порция спиртного пришлась очень кстати после рабочего дня и быстрой ходьбы. Нэнси еще не появилась, поэтому они остались сидеть на высоких стульях у стойки бара, держа в руках запотевшие стаканы и с удовольствием наблюдая, как бармен священнодействует с бутылками и льдом.

Вудроу Бурк, уставившись в стакан, сидел один у другого конца изогнутой стойки. Похоже, он уже крепко набрался, и Арчер старался не встретиться с ним взглядом. Во время войны Бурк был знаменитым корреспондентом. Он вечно оказывался в окруженных городах и горящих самолетах, так что в те дни его статьи и репортажи ценились очень высоко. После войны он стал радиокомментатором, и многие американцы настраивали свои приемники на его хрипловатый, высокомерный голос, критикующий особенности американского общества, которые мало кому нравились. Но чуть больше года тому назад Бурка неожиданно уволили (по утверждению недоброжелателей, потому что он попутчик;6   Попутчиками в США во времена «холодной войны» называли людей, официально не состоящих в Коммунистической партии США, но симпатизирующих коммунистам.

[Закрыть] по его мнению – потому что он честный человек), и теперь большую часть времени он просиживал в барах, собираясь развестись с женой и громогласно утверждая, что в Америке душат свободу слова. Темные глаза этого еще довольно-таки молодого человека по-прежнему горели огнем, но он сильно располнел, и как-то не верилось, что с такими габаритами он смог бы выбраться из горящего самолета. В годы войны за ним закрепилась репутация отчаянного смельчака. Но за последний год он заметно постарел и пьянел теперь гораздо быстрее, чем раньше.

Бурк оторвал взгляд от стакана, увидел Арчера и Эрреса и помахал им рукой. Арчер боковым зрением уловил это движение, но притворился, что ничего не заметил. Бурк осторожно слез со своего стула и медленно, но достаточно уверенно направился к ним со стаканом в руке.

– Клем, Вик, – Бурк остановился позади них, – мы, идущие на смерть, приветствуем вас. Давайте выпьем.

Арчер и Эррес обернулись.

– Привет, Вуди, – тепло поздоровался с Бурком Арчер, коря себя за то, что поначалу не стал отвечать на его приветствие. – Как дела?

– Иду ко дну на всех парусах, – трезвым голосом ответил Бурк. – А как у вас?

– Более-менее, – ответил Арчер. – Я скорее всего доживу до следующей уплаты подоходного налога.

– Эти мерзавцы, – Бурк отпил виски, – так и не могут простить мне сорок пятый год. Вогезы,7   Вогезы – горный массив на северо-востоке Франции.

[Закрыть] – мрачно изрек он, – вот где я был в сорок пятом. – Он уставился на свое изображение в зеркале – мятый воротник рубашки, пятна виски на галстуке. – Ты там бывал? – Он воинственно посмотрел на Эрреса.

– Где? – переспросил Эррес.

– В Вогезах.

– Нет, Вуди.

– Старина Вик, кавалер «Пурпурного сердца».8   «Пурпурное сердце» – воинская медаль, которая вручается за одно ранение.

[Закрыть] – Бурк похлопал Эрреса на плечу. – Мне говорили, что ты сражался храбро. Сам я этого не видел, но мне говорили. Но нынче держись настороже, Вик. Потому что грядет Большая рана.

– Не волнуйся, Вуди, – кивнул Эррес. – Я смогу постоять за себя.

– Раны мира. – В чуть выпученных глазах Бурка светились злость и тревога. – Рваные, в большинстве своем со смертельным исходом. Невидимые взрывы на высоте вершин деревьев на Пятой авеню. Большая рана. За нее не дают ни медалей, ни демобилизационных баллов.9   По принятой в армии США системе очередность демобилизации определялась количеством баллов, набранных во время службы. В частности, медаль «Пурпурное сердце» приносила ее обладателю пять баллов.

[Закрыть] Остерегайся Большой раны.

– Буду стараться, Вуди, – заверил его Эррес.

– А как насчет тебя? – Взгляд Бурка уперся в Арчера.

– А что насчет меня? – миролюбиво спросил тот.

– Где воевал ты?

– Нигде, Вуди, – ответил Арчер. – Я не покидал территорию Америки.

– Что ж, – Бурк великодушно его простил, – кто-то должен был оставаться дома. – Он шумно отхлебнул из стакана. – Моя самая большая ошибка состояла в том, что я не стал дожидаться, пока меня выгонят из Югославии. – Подтверждая свои слова, он энергично кивнул.

Арчер молчал, надеясь, что его нежелание продолжать разговор не останется незамеченным. Но Бурк оседлал любимого конька и уже не мог остановиться.

– Я уехал по собственной воле, вместо того чтобы подставить свой зад под крепкий пинок, и я не писал о том, что Тито каждое утро насилует монахиню, а уж потом садится завтракать. Вот тогда на меня и легла тень подозрения. Я говорил то, что должен был сказать, как честный человек, и эти мерзавцы прихватили меня. Могущественные государственные агентства, Арчер, пытаются оседлать информационные потоки. Могущественные и зловещие агентства ополчились на честных людей, – прошептал он со стаканом у рта. – Не смейся, Арчер, не смейся. Где-нибудь кто-нибудь вносит сейчас твое имя в список. На уровне вершин деревьев. – Бурк допил виски и поставил стакан на стойку. Без стакана он выглядел совсем опустившимся и одиноким. – Арчер, ты можешь одолжить мне тысячу долларов?

– Знаешь, Вуди… – начал Арчер.

– Ладно! – Бурк замахал руками. – Действительно, с чего это ты должен одалживать мне деньги? Мы едва знакомы. Я же выпивоха, которому скоро перестанут наливать в кредит. Да еще изо дня в день рассказываю одну и ту же историю. Забудь. Не следовало мне обращаться к тебе с такой просьбой. Просто мне очень нужна тысяча долларов.

– Я могу одолжить тебе триста. – Названное число удивило Арчера. Он собирался предложить сотню, но не три.

– Благодарю, – кивнул Бурк. – Очень мило с твоей стороны. Мне нужна тысяча, но три сотни, полагаю, тоже не помешают.

Эррес повернулся к ним спиной и сказал что-то мужчине, сидевшему слева от него. Всем своим видом он показывал, что занят разговором.

– А не мог бы ты одолжить их мне прямо сейчас? – Бурк не отрывал взгляда от Арчера. – Сегодня вечером? Мне бы очень пригодились три сотни наличными.

– Перестань, Вуди, – отмахнулся Арчер. – Я не ношу с собой таких денег. Ты это знаешь.

– Я подумал, а почему бы не спросить, – пробормотал Бурк. – За спрос денег не берут. Сейчас люди много чего носят с собой. Инфляция – это, возможно, ощущение собственной незащищенности, готовность к тому, чтобы в любой момент сорваться с места и бежать куда глаза глядят.

– Я никуда бежать не собираюсь, – ответил Арчер.

– Правда? – Бурк покачал головой. – Не зарекайся. – Он нагнулся к Арчеру и прошептал: – Может, деньги у тебя дома? В сейфе, за картиной в столовой? Я с удовольствием съезжу с тобой в Нижний Манхэттен. Сам заплачу за такси.

Арчер рассмеялся:

– Вуди, ты пьян. Утром я пришлю тебе чек.

– С нарочным? – уточнил Бурк.

– С нарочным.

– А ты точно не можешь одолжить мне тысячу? – громко спросил Бурк.

– Вуди, почему бы тебе не пойти домой и не проспаться?

– Стоит человеку одолжить тебе бакс, – сердито бросил Бурк, – как он сразу начинает давать советы. Традиционное отношение кредитора к должнику. Арчер, я думал, ты выше этого. Я пойду домой и отосплюсь, когда сочту, что мне пора идти домой и отсыпаться. – Он повернулся и направился к своему стулу у стойки бара, но, пройдя два шага, остановился и оглянулся. – Ты сказал, с нарочным, помнишь? – В голосе Бурка слышалась угроза.

– Помню, – ответил Арчер, стараясь не рассердиться.

– Ладно. – Бурк добрался до своего стула, ни разу не покачнувшись. Он забрался на стул, расправил плечи и кликнул бармена: – Джо, двойную порцию «Белл» двенадцатилетней выдержки. С водой.

Арчер подумал, что человеку, только что одолжившему триста долларов, негоже заказывать такой дорогой напиток на глазах у кредитора.

– Зачем ты даешь деньги этому забулдыге? – прошептал Эррес.

Арчер повернулся к нему:

– Сам не знаю. Удивлен не меньше тебя.

– Ты их больше не увидишь. Работу Бурку теперь не найти. Если его куда и возьмут, то через день-другой уволят за пьянство.

– Что с тобой, Вик? Я думал, он твой друг.

– Его единственный друг – бутылка. Считай, что с тремя сотнями ты распрощался. Надеюсь, ты можешь себе это позволить.

– Мистер Эррес! – К ним подошел старший официант. – Миссис Эррес просит вас подойти к телефону.

– Спасибо, Алберт. – Эррес соскользнул со стула. – Наверное, Нэнси хочет сказать, что опоздает только на три дня. – Он последовал за старшим официантом во второй зал.

Арчер наблюдал, какая легкая походка у его друга. Не без улыбки он отметил, что две или три женщины отвернулись от своих кавалеров, чтобы окинуть Эрреса оценивающим взглядом. А одна сурового вида женщина даже достала зеркальце из сумочки, дабы проследить за Эрресом не оборачиваясь. Интересно, какие мысли в такие моменты приходят в головы женщинам, подумал Арчер. Впрочем, лучше этого не знать. Лысый мужчина, с печалью отметил он, не вправе размышлять об этом, как голодному негоже рассуждать о качестве выставленной перед ним еды. Он взглянул в зеркало за стойкой и удостоилсяответного взгляда своего собственного изображения поверх бутылок. «Я похудел, – решил Арчер, – и выгляжу лучше, чем пять лет назад. Сейчас я в самом соку, – улыбнулся он. – Лучшие годы жизни. Еще лет пять точно протяну без заморозки».

Вернулся Эррес. С чуть виноватой улыбкой Арчер обратился к нему.

– Нэнси уже едет?

– Нет. – На лице Эрреса отражалась тревога. – У маленького Клема температура. Сто три градуса.10   103 градуса по принятой в США шкале Фаренгейта соответствуют 39,5 градуса Цельсия.

[Закрыть] Нэнси вызвала врача.

Арчер, конечно же, огорчился, как и положено взрослому, узнавшему о болезни ребенка.

– Это плохо, – сказал он, надеясь, что причина температуры – не полиомиелит, менингит или психосоматический симптом психического расстройства, которое десять лет спустя приведет маленького Клема в кабинет к психиатру. – Но ты знаешь, что у детей температура подскакивает от всякого пустяка. А потом так же быстро снижается.

– Я знаю, – кивнул Эррес. – Но думаю, мне лучше поехать домой.

– Еще по стаканчику?

– Пожалуй, нет. – Эррес уже повернулся, чтобы уйти. – Завтра позвоню. – Он остановился и полез в карман за бумажником. – Счет…

– Да ладно, – махнул рукой Арчер.

– Спасибо. – Эррес, забрав пальто и шляпу, вышел из бара. Арчер несколько секунд смотрел ему вслед, потом попросил счет. Четыре доллара, а с чаевыми почти пять. Расплачиваясь, он почувствовал укол совести. «Когда-нибудь, – подумал он, наверное, уже в сотый раз, – я подсчитаю, сколько денег оставляю в барах за месяц. Наверное, приду в ужас. Мы живем для того, чтобы поддерживать производителей шотландского. Да еще три сотни Бурку, который сейчас сидит, уставившись в стакан с виски двенадцатилетней выдержки. Отсюда и дрожь, которую я испытываю каждый месяц, получая конверт с банковским балансом».

Арчер взял пальто, жалея о том, что приходится давать гардеробщице четвертак, и вышел на улицу. Надо бы поехать домой на подземке, подумал он, стоя на холодном ветру. С одной стороны, хотелось перейти в режим экономии, с другой – он чертовски устал. Усталость победила, и Арчер огляделся в поисках такси.

И тут услышал, что его зовут.

– Клемент… Клемент… – О'Нил в мешковатом пальто спешил к нему. – Подожди.

– Ты вроде бы собирался на вечеринку, – сказал Арчер, когда О'Нил подошел ближе.

– Мне надо поговорить с тобой.

– Мы же договорились встретиться завтра, – напомнил ему Арчер. – В половине двенадцатого.

– Я только что виделся с Хаттом и спонсором, – ответил О'Нил, – и поговорить нам надо сегодня. – Он оглядел темную улицу, на которой выделялись лишь светящиеся вывески баров и ресторанов. – Куда мы сможем пойти?

– Я только что вышел из «Луи». Думаю, нас пустят обратно.

О'Нил покачал головой:

– Нет. Найдем более спокойное местечко. Я не хочу, чтобы нам помешали.

– В чем дело, Эммет? – спросил Арчер, когда О'Нил взял его за руку и увлек на другую сторону улицы, к маленькому итальянскому ресторану. – За тобой гонится полиция? Тебя наконец-то хотят арестовать за неправильную парковку?

Назад к карточке книги "Растревоженный эфир"

itexts.net

Читать онлайн книгу Растревоженный эфир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)

Назад к карточке книги
Глава 23

До «Сент-Реджиса» Арчер добрался в начале двенадцатого и на лифте поднялся с двумя пышущими здоровьем старичками в смокингах. По выговору чувствовалось, что они окончили Принстон68   Принстонский университет – частный университет, входит в двадцатку наиболее престижных вузов США. Основан в 1746 г. Считается центром аристократической культуры.

[Закрыть] где-нибудь в 1911 году и их никогда и ни в чем не обвиняли.

В небольшом банкетном зале собралось много народу, но собрание еще не началось. Люди стояли маленькими группками, гул разговоров то и дело прерывал пронзительный женский смех, который всегда слышен там, где собираются актеры и актрисы. Большинство из собравшихся стояли. Арчер и раньше обращал внимание, что люди, работавшие в театре, садились очень неохотно, словно опасались ограничить свободу перемещения, от которой в немалой степени зависели успех или неудача.

Большинство женщин носили очки. В соответствии с требованием моды в оправах, очень тяжелых, предпочтение отдавалось ярко-красному, синему и золотому. Не было единообразия и в форме. От кругов, эллипсов, бабочек, даже треугольников рябило в глазах. Такое ощущение, думал Арчер, с неодобрением глядя на синие и красные тени, которые отбрасывали очки на красивые, со вкусом подкрашенные лица, что в Нью-Йорке пятидесятого года разразилась эпидемия близорукости. Оставалось только надеяться, что в недалеком будущем в моду войдет нормальное зрение.

– Привет, солдат, – раздался голос за его спиной. – Я тебя ждал.

Арчер повернулся и увидел направляющегося к нему Бурка. Он решил в самом ближайшем будущем сказать Бурку, чтобы тот перестал называть его солдатом. Надо также не забыть сказать Барбанте, чтобы тот перестал называть его амиго. Впрочем, Барбанте скоро окажется за три тысячи миль от Нью-Йорка. Придется ему написать.

– Выступающие сидят на сцене. – Бурк ухватил Арчера за локоть и увлек в глубину зала. – Уже можно начинать. У нас сегодня полный сбор. – Таким же тоном финансовый директор театра обычно говорит, что у них аншлаг. – Ты намерен потрясти собравшихся своей речью?

Арчер поморщился, поскольку Бурк слишком уж крепко сжимал его локоть.

– Я собираюсь процитировать по памяти «Манифест Коммунистической партии» и отрывки из произведений Льва Троцкого.

Бурк одобрительно рассмеялся. Костюм ему отгладили, но он буквально трещал по швам. Бывший комментатор тщательно побрился, правда, порезавшись несколько раз, поэтому на воротнике кое-где виднелись крошечные пятнышки крови. Бурк присыпал багровые щеки тальком, словно готовился к тому, что его будут фотографировать.

Арчер поднялся на небольшое возвышение, гордо именуемое сценой. Льюис, режиссер, который на собраниях гильдии всегда предлагал принять обращение, положительно оценивающее позицию Советского Союза по тому или иному вопросу, что-то бормотал себе под нос, не отрывая глаз от исписанных прямоугольников из плотной белой бумаги. Он поднял глаза, когда Арчер проходил мимо, и коротко поздоровался: «Привет». Голосу недоставало дружелюбия, и Льюис тут же уткнулся в свои карточки. У самой кафедры сидел низкорослый, щуплый мужчина по фамилии Крамер. Он был из тех агентов, что называли всех «сладенький», и носил клетчатые твидовые пиджаки, в которых выглядел как лилипут, выдающий себя за ирландского конезаводчика. Пиджаки были очень теплые, отчего лоб Крамера постоянно блестел от пота. Он всегда и всем улыбался, потому что в его бизнесе любой в одночасье мог стать знаменитостью. Компанию пиджакам составляли большие тяжелые золотые запонки. Из-за высокого давления Крамер питался исключительно рисом. Когда Арчер поднимался на сцену, Крамер как раз клал в рот две таблетки магнезии, потому что за последние десять минут четырежды рыгнул.

Арчер повернулся к Бурку:

– Вуди, больше никого не будет?

По лицу Бурка пробежала нервная улыбка.

– Мы собираемся устроить открытую дискуссию. Ждем выступлений из зала. Надеемся, что зал живо откликнется на ваши выступления.

– Где О'Нил? – спросил Арчер. – Вроде бы ты говорил, что пригласил О'Нила.

– О'Нил отступил на заранее подготовленные позиции, – с горечью ответил Бурк. – В последний момент он решил, что восемнадцать тысяч долларов ему очень даже дороги.

– Я буду тебе очень признателен, если ты переведешь свои слова на понятный язык.

Бурк сердито дернулся.

– Думаю, тебе и так все ясно. Пораскинув мозгами, О'Нил мне отказал. До него вдруг дошло, что он прежде всего сотрудник агентства.

Арчер пожалел О'Нила. Новость, однако, разочаровала его.

– Не могу его винить, – вздохнул он.

– А я могу. – Бурк оглядел зал. Те же маленькие группки и все новые люди, входящие в двери. – Даю им еще минуту, и начинаем.

Арчер сел через три пустых стула от Льюиса. Надел очки, пробежался взглядом по залу. Заметил Нэнси. Она в одиночестве сидела у самой двери, нарушая профессиональные традиции. Арчеру показалось, что она очень уж бледная и осунувшаяся, но он подумал, что причина в освещении. Вика Арчер не обнаружил. В первом ряду Френсис Матеруэлл читала газету, не обращая ни малейшего внимания на происходящее вокруг. Элис Уэллер нашла себе местечко в середине зала и застенчиво улыбнулась, поймав взгляд Арчера. Он выдавил из себя ответную улыбку. Атласа в зале не было, зато пришел Робертс, обозреватель, который так яростно атаковал его в своих колонках. Арчер узнал его по фотографии. Улыбающийся, добродушного вида низкорослый пухлый мужчина в очках с толстыми стеклами.

Вообще знакомых лиц в зале хватало. Одни участвовали в программах Арчера, других он видел, когда приходил в агентство к О'Нилу, с третьими встречался в барах и на вечеринках. Среди них было много коммунистов. «Я знаю, что не должен так говорить, даже думать об этом, – одернул себя Арчер. – Они никогда не упоминали о своей партийной принадлежности, и я не могу поклясться, что знаю это наверняка». Пока они в этом не признаются или пока суд не докажет их членство в коммунистической партии, называть их коммунистами несправедливо, а для них еще и опасно. И потом, вполне возможно, что официально в партии они не состоят. Но в последние пять лет Арчер слышал их речи, длинные, бессмысленные, занудные, полные горечи и затасканных клише, таких, как «империалистическая агрессия», «ростовщики с Уолл-стрит», «народная демократия Чехословакии», «Тито – предатель рабочего класса»… С тем же успехом они могли бы носить значки с надписью «Я – коммунист» или размахивать красными флагами, подумал Арчер. А ведь среди них были очень милые люди, образованные, остроумные, талантливые, дружелюбные, с умными детьми, красивыми женами. Арчер ходил с ними на футбол, играл в теннис, обменивался рождественскими открытками, обедал в их квартирах, проводил в их обществе приятные вечера, где о политике не говорилось ни слова. Присутствовали в зале и такие, которые сегодня говорили одно, а завтра другое, в зависимости от того, какой журнал или газету они прочитали накануне, и люди, которые поменяли свои убеждения в 1945, 1946 или 1947 годах, когда внезапно осознали, что не могут согласиться с тем, как поступили с Бенешем,69   Бенеш, Эдуард (1884–1948) – чехословацкий государственный и политический деятель, президент Чехословакии в 1935–1938 гг. и в 1946–1948 гг. (с 1940 по 1945 г. – президент в эмиграции). В феврале 1948 г. ушел в отставку в знак протеста против февральского коммунистического переворота.

[Закрыть] не могут одобрить то, что сказал на суде над ним секретарь коммунистической партии. Среди коммунистов были не только мужчины, но и женщины. Последние попадали в партию разными путями. Добропорядочные девушки выходили замуж за идеалистически настроенных юношей, которые приходили в стан коммунистов потому, что им претило поведение антикоммунистов. А выйдя замуж, как настоящие жены, начинали проявлять интерес к хобби мужей, составляли списки приглашенных и готовили канапе для вечеринок, на которых собирались деньги на защиту арестованных профсоюзных лидеров или сочинялись петиции, осуждающие решения Верховного суда. Тянуло в партию и женщин свободного поведения, которые ни на минуту не прекращали охоту на мужчин. Партия обеспечивала их и активной социальной жизнью, и многочисленными приглашениями в постель. Шли в партию и одинокие старые девы, это особый тип женщин, который можно встретить в театре, – красивые, желанные, талантливые, но обреченные на безбрачие суровой конкуренцией в выбранной ими сфере деятельности. И они с радостью отдавали себя не мужчине, а добрым делам. Но добрые дела, с грустью думал Арчер, в наш век вдруг стали граничить с изменой. И теперь, когда эти самые добрые дела ставятся им в вину, могут ли эти женщины, осознавая собственную порядочность, признать, что они не правы?

И как следует поступить с женщинами, которые подписывали петиции и собирали деньги для эмигрантов, оказавшихся потом русскими шпионами, женщин, которые работали на революцию только потому, что боялись остаться в одиночестве за обеденным столом?

– Дамы и господа! – Бурк встал за кафедру, постучал по ней молоточком. – Дамы и господа!

Люди не торопясь начали рассаживаться, разговоры постепенно стихли. Собеседники прекращали их с явной неохотой, всем своим видом показывая, что сказанное соседом гораздо интереснее того, что можно услышать со сцены.

– Дамы и господа, – продолжал Бурк в относительной тишине. – Я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли сюда сегодня. Своим появлением вы продемонстрировали обществу, сколь велика поддержка свободы прессы, театра, радио…

Зал заполнился на три четверти. Человек двести, прикинул Арчер. А сколько людей зарабатывают на жизнь в театре и на радио? Пять тысяч? Десять? И сколько среди сидящих в зале агентов ФБР, детективов, репортеров? Двести человек из десяти тысяч. Так ли уж велика поддержка этой самой свободы?

Говорил Бурк агрессивно и напористо, в привычной ему комментаторской манере. Если бы он начал декламировать «Оду Найтингейл»,70   Найтингейл, Флоренс (1820–1910) – английская медсестра. Организатор и руководитель отряда санитаров в Крымскую войну (1853–1856). В ее честь слагали стихи многие известные поэты, в том числе Г. Лонгфелло.

[Закрыть] подумал Арчер, она бы у него зазвучала как последнее слово прокурора в судебном процессе над обвиняемым в убийстве.

– Меня выбрали ведущим этого собрания, потому что я удостоился сомнительной чести стать первой жертвой чистки на Мэдисон-авеню. Я уже год без работы, – по тону чувствовалось, что вина за это лежит и на сидящих в зале, – так что у меня было время обдумать и причины своего увольнения, и стратегию тех, кто вышвырнул меня вон. Я выполнял роль пробного камня, и когда они увидели, с какой легкостью им удалось избавиться от меня, они подняли черный флаг и пошли в наступление на главные силы флота.

«Ну вот, – подумал Арчер, – мы выбрались из окопов и развязали морской бой».

– Главные силы флота – это вы, – изрек Бурк. – Все, кто сидит здесь. И все те, кто тоже пишет и выходит на сцену, чтобы заработать на жизнь, но кого разобрала лень или кому не хватило духу прийти сюда, чтобы постоять за себя. – Он обвел зал яростным взглядом, под которым собравшиеся нервно заерзали на стульях, словно они несли ответственность за тех, кто из лени или трусости не прибыл в «Сент-Реджис». – Весь этот год при каждом удобном случае я предупреждал вас…

И это не ложь, подумал Арчер, вспоминая пьяные монологи Бурка. Катон, осушающий один стаканчик виски за другим, говоря при этом, что Карфаген должен быть уничтожен.

– И никто из вас не прислушивался к моим словам, – зло бросил Бурк. – У нас-то дела идут хорошо, думали вы, что нам до этого Бурка. Одним комментатором меньше, одним больше, велика ли разница? Вот вы и позволили им вывести на позиции орудия главного калибра, а теперь захлебываетесь в дерьме, которым они забрасывают вас, и понимаете: надо что-то делать. Возможно, вы опоздали и остановить их уже не удастся, – мрачно указал Бурк, – но у нас есть еще шанс обсудить условия их победы. На данный момент они требуют безоговорочной капитуляции. Они обратили нас в бегство, они преследуют нас на земле, в воздухе и на море и ничего не боятся, потому что нет снайперов, которые могут если не остановить их, то задержать. Они уже разметили оккупационные зоны, гауляйтеры подобраны и готовы приступить к работе.

А ведь Бурку нравится рисовать столь мрачную картину, подумал Арчер. Он настрадался в одиночестве и теперь с распростертыми объятиями приветствует новых собратьев по несчастью.

– Прежде чем продолжить, я хочу сделать маленькое личное отступление. – Бурк оглядел ярко освещенный зал, выдерживая театральную паузу. – Я не коммунист, никогда не был коммунистом и не собираюсь им становиться.

Господи, мысленно вздохнул Арчер, это уже не просто фраза, а ритуальное заклинание. Слишком уж часто она повторяется, по поводу и без оного.

Зал затих. Арчер искоса глянул на Льюиса, сидевшего по другую сторону кафедры. Льюис морщился, прикрыв лицо рукой.

В глубине зала кто-то зааплодировал. Редкие хлопки раздражали. Потом из другой части зала донеслись другие звуки. Не сразу Арчер понял, что это свист.

– Ладно, ладно, – продолжал Бурк. – Я знал, что вам это не понравится. Но я считаю, что вы также должны знать о моих политических пристрастиях. Я с тридцать шестого года регистрируюсь избирателем демократической партии и не собираюсь этого скрывать. И если бы все коммунисты в этой стране не скрывали своей партийной принадлежности и публично заявили бы о ней, нам всем от этого было бы только лучше.

Что за странный человек, думал Арчер, ему просто нравится вызывать к себе неприязнь.

– Но в этой истории есть и еще одна сила. – Бурк просто млел от предоставленной ему возможности высказаться. Впервые после того, как его лишили собственной программы, его аудитория не ограничивалась несколькими завсегдатаями бара. – Я ненавижу эту силу еще больше, чем коммунисты. Я ненавижу нацистов и фашистов, создателей концентрационных лагерей и строителей крематориев, и я думаю, стоит копнуть поглубже, как мы обнаружим, что это те самые люди, которые подняли всю эту бучу на радио и выгоняют людей с работы, прикрываясь стопроцентным американским патриотизмом. Вот я и предлагаю провести собственное расследование. Давайте соберем деньги, привлечем средства наших гильдий и наймем пару-тройку детективов. Вместо того чтобы кричать, какие мы чистые и невинные, попробуем ударить по мерзавцам их же оружием. Давайте для разнообразия поищем скелеты в их шкафах. Нас втянули в войну, и мы больше не имеем права закрывать на это глаза. Хватит нам звать третейского судью, пора ответить ударом на удар.

Арчер вздохнул. «Вуди, – думал он, – я давно уже потерял ход твоих мыслей. Ты стал жертвой своего же лексикона. Военная терминология не убеждает людей, которые привыкли мыслить совсем другими категориями».

– И я скажу вам, что вы обнаружим! – кричал Бурк. – Я готов поставить на это мой последний доллар. Давайте посмотрим, откуда идут деньги, и мы наверняка выясним, что их дают те самые люди, которые в сороковом году водили дружбу с Герингом, те самые банкиры, которые ссужали деньгами Муссолини, когда тот купался в лучах славы. Если они рассказывают всем о том, что в сорок первом году мы посылали наши старые шубы русским, так пусть весь мир узнает, что они в том же самом году обедали с немецким послом.

Закон Бурка, думал Арчер. Всем и каждым движет злоба. Все стороны одинаково виновны. Вот она – прагматичная мораль второй половины двадцатого века. Арчер уже начал сожалеть о том, что пришел в «Сент-Реджис».

– Атаковать! – воинственно кричал Бурк, заставляя вспомнить пресс-конференции боевых генералов. – Атаковать их, где бы они ни были. Хватит защищаться! Защищаясь, мы предоставляем им выбор оружия и направления удара, а потому всякий раз победа остается за ними. Пора перехватывать инициативу, – рычал он, вновь превратившись в бесстрашного военного корреспондента, который выпрыгивал из горящих самолетов и входил в города с разведывательными дозорами. – Бить их так часто и так сильно, что у них не будет времени для ответного удара. Благодарю вас.

Бурк сел, кипя от злобы и ярости. Жидкие аплодисменты смолкли практически мгновенно. Еще две такие речи, подумал Арчер, и раздрая не миновать. Большинство не согласится даже с тем, что сегодня пятница.

Бурк поднялся, вспомнив, что собрание-то ведет он.

– А теперь, если кто-то еще не верит тому, что происходит на радио, если кто-то еще думает, будто речь идет о паре-тройке чокнутых, которые не могут получить работу, потому что от чрезмерных возлияний у них поехала крыша, мы послушаем человека, который держит руку на пульсе, знает всю эту механику изнутри и которому хватило мужества выступить перед нами. Он организовывал самые большие шоу, он представляет множество актеров, режиссеров, комментаторов, он по десять раз на день заходит в самые высокие кабинеты, он знает, как идут дела по ту сторону баррикады, и может рассказать о тех, кто нам противостоит. Джо Крамер.

Зал неожиданно взорвался аплодисментами. Собравшимся очень хотелось разрядиться, но они не могли заставить себя аплодировать Бурку. Крамер встал с блестящим от пота лицом и густо покраснел, потому что впервые в жизни его приветствовали овацией.

– Мальчики и девочки, – заговорил он пронзительным и, как положено агенту, дружелюбным голосом. – Мне очень приятно оказаться сегодня вечером в вашей компании.

«Ну и ну, – подумал Арчер. – Почему это, интересно знать, ему приятно здесь оказаться? Крамер, которому по долгу службы полагалось ублажать всех, сказал бы те же слова даже смертнику, сидящему на электрическом стуле».

– Я не собираюсь утверждать, что одобряю все идеи, высказанные с этой трибуны, – начал Крамер осторожно, не желая сразу же обозначить свою позицию, – хотя питаю самые теплые чувства к Вуди Бурку, мастерство которого мы все знаем и уважаем, который в недавнем прошлом по праву считался одним из лучших радиокомментаторов. Одобрять или не одобрять – это не мое. Политика – дело тонкое, и в этом деле я не считаю себя специалистом. По моему разумению, величайшим президентом США был Уоррен Гамалиель Гардинг,71   Гардинг, Уоррен Гамалиель (1865–1923) – 29-й президент США (1921–1923).

[Закрыть] а Россия – страна, где варят борщ и пишут пьесы, которые не принесли ни цента ни одному продюсеру начиная с 1910 года. Интересует меня, мальчики и девочки, только одно: переманивать актеров от других агентов и не подпускать этих самых агентов к актерам, которых представляю я. – Он улыбнулся, показывая, что это шутка, и его усилия были вознаграждены дружным смехом. – Опять же меня интересует, как бы сделать так, чтобы мои клиенты заработали пару лишних баксов в неделю, а я при этом получил свои десять процентов. Актеры играют, я при деле, все счастливы. Вуди тоже мой клиент. – Крамер повернулся к Бурку, ободряюще кивнул. – Он попросил меня прийти и выступить перед вами, поэтому я здесь.

Крамер вытащил из нагрудного кармана огромный носовой платок и промокнул лоб.

– Прежде всего, мальчики и девочки, я хочу сказать вам то, что вы должны знать. Черный список существует…

Зал ответил ироническим смехом. На лице Крамера даже отразилось недоумение: вроде бы он не говорил ничего смешного. Потом он выдавил из себя улыбку и продолжил.

– Я хочу сказать, что многим то и дело отказывают в работе. Но ни один владелец продюсерского агентства, ни один высокопоставленный чиновник радиотелевещательных сетей не назовет вам истинную причину отказа. Взять, к примеру, Вуди… – В голосе Крамера, когда он произносил имя Бурка, слышалась неподдельная теплота. – Рейтинг Вуди равнялся десяти с половиной, и вы все знаете, что это означает. По популярности Вуди опережал всех комментаторов в этой стране, и, по правде говоря, я уже подумывал над тем, чтобы пойти к продюсерам и обсудить повышение гонорара. Но, когда пришло время подписывать новый договор, программу Вуди просто закрыли. Без объяснения причин. Агентство прислало мне короткое письмо. Я не буду упоминать название агентства. Я сотрудничаю с ним много лет и не считаю, что на нем есть хоть капля вины. Я не мог поверить своим глазам. – Крамер выдержал театральную паузу. – Потом попытался выяснить, что же произошло, и наткнулся на стену. Со мной не хотели разговаривать. Режиссер программы не вылезал из совещаний, вице-президент агентства вдруг засобирался в Калифорнию. Но я проявил настойчивость, и меня направили в радиовещательную сеть. Там я шесть недель ходил из кабинета в кабинет, пока наконец мне не заявили, что у них нет эфирного времени для программы Вуди, так как она никого не интересует. Программа с рейтингом десять с половиной! – В голосе Крамера слышалось изумление. – Такой вот программе не смогли выделить пятнадцать минут по рабочим дням. А потом один человек из агентства, называть его фамилию я не имею права, приоткрыл завесу тайны. Он сказал, что каждый день они получали по двадцать – тридцать звонков радиослушателей, возмущенных комментариями Бурка. Они связались с телефонной компанией и выяснили, что в один из дней все двадцать раз звонили из одной и той же телефонной будки на Лонг-Айленде. И всякий раз звонившие произносили одни и те же слова. Вуди, как вы только что слышали, не коммунист, он получил от министерства обороны благодарственное письмо за патриотическую службу, и этого человека зачисляли в красные и угрожали не покупать продукцию спонсора, если Вуди не отлучат от эфира. Такие звонки получала и радиовещательная сеть. Человек из агентства, от которого я все это узнал, также сказал, что от всего откажется и назовет меня лжецом, если я попытаюсь сослаться на него. И с тех пор, мальчики и девочки, у меня неоднократно возникали трудности с получением работы для людей, которых раньше я устраивал в крупнейшие радиопрограммы одним телефонным звонком. Настоящая причина отказа не называлась никогда. Все уходили от прямого ответа. Мямлили о том, что агентство меняет направленность программы или ищет характерных актеров другого типа. Но я знаю и вы знаете, почему известные актеры, режиссеры, музыканты, которые последние десять лет находились на самой вершине, получали самые высокие гонорары, вдруг перестают удовлетворять минимальным требованиям. Черный список, о котором я говорю, существует в нескольких вариантах. Некоторые агентства проводят более мягкую политику, чем другие. Они нанимают людей, которым отказывают в соседнем офисе. Но я не буду скрывать, что есть группа людей, которым пора собирать вещи, перебираться в Небраску и переквалифицироваться в фермеры, потому что в радио– и телепрограммы они не попадут ни при каких обстоятельствах.

Зал затих. Крамер опять промокнул лоб и энергично продолжил:

– Мальчики и девочки, на этом собрании я хочу публично повторить все то, о чем говорю клиентам в уединении моего кабинета. Я хочу дать вам, как мне представляется, дельный совет. Во всяком случае, практичный. А говорю я своим клиентам следующее: «Сынок, поройся в своих архивах, внимательно посмотри, в каких ты состоишь организациях, начиная от «Понтиакского спортивного клуба», куда ты записался в десять лет. А потом напиши письмо о выходе из каждой из этих организаций, сними копии, заверь их у нотариуса и разошли письма. Напиши и отправь такие письма даже в те организации, которые уже двадцать лет как не существуют. А если кто-нибудь предложит тебе вступить в новую организацию, беги от этого человека как от чумы. Даже если речь идет о таких уважаемых организациях, как Ассоциация молодых христиан или «Молодые американцы за Тафта». Даже если в названии пять раз употреблено слово «свобода», а президентом или членом совета директоров является Эйзенхауэр, Уинстон Черчилль или кто-то еще. Многие люди остались сегодня без работы только потому, что десять лет назад пожертвовали кому-то двадцать баксов, откликнувшись на письмо, полученное от величайшей американки Элеонор Рузвельт. Потому что парень с Лонг-Айленда, которой стоит в телефонной будке с карманом, набитым мелочью, плевать хотел на то, что в тот вечер рядом с тобой в президиуме сидел боевой генерал или посол Великобритании. Перед ним поставлена задача выгнать тебя с работы, он знает, как этого добиться, и он это делает. Посмотри правде в глаза. Ты артист. Оставь политику политикам, или ты сгоришь. А если тебе сунут под нос бумагу и потребуют, чтобы ты поклялся, что ты не коммунист и ненавидишь коммунистов больше, чем полиомиелит, подпиши ее и подписывай по десять раз на дню, если им хочется именно этого».

Крамер потел, лицо его стало багровым.

– Вот что я говорю клиентам в моем кабинете, потому что я хочу, чтобы они могли заработать на жизнь, потому что я сам хочу зарабатывать на жизнь. И я должен сказать вам кое-что еще. Если они не соглашаются со мной, независимо от того, какие они знаменитые, независимо от того, как они мне близки, я жму им руку и говорю: «С этого момента ищи себе другого агента, сынок. Твоими делами я больше не занимаюсь». – Он обвел взглядом зал. – Мальчики и девочки, – голос переполняла мольба, все-таки десять процентов Крамера полностью зависели от тех, кто сидел сейчас перед ним, – я держу руку на пульсе общественного мнения, я люблю вас всех, даже тех, кто насмехается надо мной и называет кровососом и паразитом. Я люблю всех, кто выходит на сцену или встает перед микрофоном, читает текст, поет песни, смешит людей. Я знаю, это звучит банально, но это правда: я не хочу видеть, как вас убивают. Поэтому запомните то, что я сейчас сказал. Подайте заявление, откажитесь от членства, покончите с этим раз и навсегда. Развлекайте людей. А насчет Билля о правах пусть тревожится Верховный суд. Благодарю вас. – Крамер поклонился, мелкими шажками направился к своему стулу и сел. Только тут Арчер заметил, какие высокие у него каблуки.

После недолгой паузы раздались жиденькие аплодисменты. Большинство слушателей, понурившись, смотрели на свои руки.

Даже если в душе ты соглашаешься с Крамером, подумал Арчер, едва ли его доктрину можно принять на ура. Подай заявление, откажись от членства, покончи с этим раз и навсегда, развлекай людей. Арчеру вспомнились фотографии, сделанные во время войны неподалеку от Триполи. На стенах разрушенных домов итальянских колонистов Муссолини намалевал другой лозунг. «Credere. Ubbidire. Combattereo. «Верь. Повинуйся. Сражайся». Итальянец ничего не сказал о развлечениях. Упустил столь важный момент современной жизни, потому что был еще новичком в большой игре, а времени на окончательную доводку его философии ему не дали.

Под затихающие аплодисменты Бурк направился к кафедре.

– Клем! – Крамер через пустой стул наклонился к Арчеру. Краска схлынула с его лица. – Клем, тебе понравилось? – озабоченно спросил он.

Арчер на мгновение задумался.

– Джо, мне хотелось плакать.

– Так тебе не понравилось? – В голосе Крамера зазвучала обида.

– Я не говорил, что мне не понравилось. Я сказал, что мне хотелось плакать.

– Благодарим вас, Джо Крамер, – донеслось с кафедры, – за то, что вы нашли время, чтобы прийти сюда и ознакомить нас со своей точкой зрения.

Зал затих, не желая благодарить Джо Крамера за высказанные им соображения. Но многие крепко задумались, вспоминая организации, к которым принадлежали, пытаясь найти способы выйти из них с наименьшей затратой нервов и сил.

– А теперь, – возвестил Бурк, – мы послушаем человека, который много лет ставил радиопередачи и играл активную роль в деятельности Гильдии радиорежиссеров, несколько лет входя в состав совета директоров. Мистер Марвин Льюис.

Льюис медленно поднялся, словно не слыша аплодисментов. Широкоплечий, плотный, с приятным печальным лицом. Одевался он небрежно, как и положено представителю богемы, и славился едкими репликами, которые отпускал в адрес актеров, не проявлявших должного рвения или таланта в его постановках. Неспешным шагом Льюис направился к кафедре, поглядывая на белые прямоугольники. Потом положил их на кафедру, достал из кармана очки в тяжелой роговой оправе и зажал в руке, словно пистолет, ожидая, пока в зале установится тишина. В этот момент в дальней стене открылась дверь, и в зал вошла женщина. На лице Льюиса отразилось неудовольствие – в студии он опозданий не терпел, но здесь подождал, пока женщина усядется в последнем ряду. Арчер не сразу сообразил, что это Китти. Двигалась она очень медленно, неуклюже, неся перед собой большущий живот. Ему оставалось только гадать, каким ветром ее занесло в «Сент-Реджис».

– Я сразу собираюсь предупредить вас, – громко, с угрожающими интонациями в голосе начал Льюис, – чтобы вы не ждали от меня вежливых советов или рекомендаций. Для вежливости больше нет времени. – Он водрузил очки на нос жестом рыцаря, опускающего забрало перед тем, как ринуться в бой. – Мне сейчас не до хороших манер, так что, если среди вас есть чувствительные особы, я предлагаю им выйти.

Он оглядел зал, ожидая, что чувствительные особы проявят себя и потянутся к дверям. Никто не шевельнулся.

– Мы собрались здесь, чтобы чего-то добиться, – возвестил Льюис, – а сделать это мы можем лишь одним способом: говоря друг другу правду. Вот я и хочу сказать следующее: мне не нравится то, что я слышал с этой трибуны, и мне не нравятся люди, которые сидят на этой сцене рядом со мной.

Зал затих, и Арчер почувствовал волну раздражения, накатывающую на сцену. Удачная завязка, профессионально отметил он, Льюис нагнетает напряжение и разом захватывает внимание зрителей.

– Мы все в одной лодке, – Льюис сдернул очки и потряс ими в воздухе, – и наш единственный шанс – сплотиться, чтобы объединить усилия для ответного удара, а здесь я услышал лишь сеющие рознь истерические вопли да предложения встать на колени, сдавшись на милость победителя. Если бы ораторов выбирала другая сторона, там не смогли бы найти лучших кандидатов. – Он вновь водрузил очки на нос, его брошенный в зал взгляд переполняло презрение. – Сначала вы узнали от одного господина, что он не коммунист и всегда выступал против коммунистов. И это говорил человек, который, по его собственным словам, первым пострадал за свою так называемую либеральную деятельность. Кто тянул его за язык? Какой цели служат его слова? Или он думает, что таким образом он защищает право на свободу речи, или право на личные партийные убеждения, или право творческой личности публично высказывать все, что приходит ей в голову? Или он думает, что сможет спасти свою шкуру, пожертвовав одними и заставив других присоединиться к этой безумной охоте на ведьм, от страха присягнув на верность? На верность чему? Конституции Соединенных Штатов, принципу жить по совести или недальновидной, отвратительной доктрине страха и ненависти, которая сегодня утверждается во всей стране и которая затянет нас в войну и заткнет нам всем рты? Неужели он действительно думает, что спасет свою шкуру, содействуя этому бесстыдному плану? Или он считает, что благодаря сегодняшнему признанию завтра его агента везде встретят с распростертыми объятиями, чтобы сказать, что его клиент снова взят на работу, что ему повышен гонорар, что теперь он образец для подражания? Вы знаете, и я знаю, даже если он и его агент не в курсе, что такому не бывать. Его вышибли, потому что год назад он посмел заикнуться о свободе личности, и он останется за воротами до тех пор, пока мощная волна протеста не заставит отступить нынешних реакционных хозяев радиоиндустрии. Вот тогда им придется вновь взять его на работу вместе с остальными. А если сегодня не поднять эту волну, то придет время – и ждать, доложу я вам, осталось недолго, – когда Вудроу Бурк окажется в концентрационном лагере бок о бок с людьми, которыми сегодня он с такой легкостью готов пожертвовать. Он может семь дней в неделю говорить, будто всегда выступал против коммунистов, но никто не будет его слушать, никто не шевельнет ради него и пальцем, и ему придется доживать свой век за колючей проволокой.

Назад к карточке книги "Растревоженный эфир"

itexts.net